Сливовое вино
Пусть будет Оренбург. Опять апрель,
Он нежно пахнет веточкой жасмина.
Блестит внутри стеклянного графина
Вино из желтой сливы мирабель.
Пусть будет женщина, подкрашена слегка,
Отличный маникюр на тонких пальцах,
Чуть седины, размытого румянца,
Апрель, апрель, сошли твои снега.
Пусть будешь ты – обид напрасных ком,
Клубок из нервов, белое безмолвье,
Тяжелый взгляд, подушка в изголовье
Болгарским мелким вышита крестом.
Пусть будет дама в платье голубом,
Что невпопад смеется или плачет,
Как будто смех и слезы что – то значат,
Когда в любви наступит перелом.
И эта женщина – подснежники в глазах,
Лицо, как из прозрачной акварели,
С надеждою на чудо в небесах,
Иль на вино из сливы мирабели
Пусть буду я.

Степь
В степи гуляет вкусный ветер
От спелых ягод, сочных трав,
Но, злой показывая нрав,
Сбивает чахлые соцветья.
Там развалился королем
Седой ковыль, заполоняя
Всю степь от края и до края.
Но только здесь мой отчий дом.

Пятидесятые
Пятидесятые голодные года.
Мы с бабушкой бредем к далекой деревеньке,
Котомки тяжелы, в бидончике вода,
А солнце поливает, как из лейки.
Я землянику рву в букетик про запас,
Но бабушка торопит: вечер скоро,
И поезд дачный отбывает в город
Под утро, обернуться надо враз.
И вот пришли, и достаем товар:
Матерчатые куклы ваньки – встаньки,
Да глину в шариках. На маленький базар
Бегут все деревенские хозяйки.
В мужицких пиджаках, в платках по брови,
Они нам подают с большой любовью
Творог, сметану, масло на обмен,
Руками, будто свитыми из вен.
Потом при всем простом, честном народе
Речь о вожде, о Сталине заходит,
Кто громко плачет, голосит навзрыд,
Кто просто тихо материт..
А мы с бабаней с верой неземной,
Что в Сталина, что в Бога с голодною слюной.
Но что я понимаю? Посреди дорог
Давлюсь, сметану ем и ем творог.

Март
Март изощрялся цирковым эффектом:
То дождь, то оттепель, то снега круговерть.
И неопознанным летающим объектом
Дрожал фонарь, стараясь улететь.
Окно заделано небрежно, много трещин -
Простор для юго - западных ветров.
Стекло, как крылья бабочки, трепещет,
От близко проходящих поездов.
В такую ночь забьешься, словно мышка.
А где – то Плотник вытирает свежий пот,
И гроб пустой стучит открытой крышкой,
И поминальный пенится компот.

Трамвай
Трамвай гремит, попав на стык,
И едет, громыхая, в лето.
Уже проехали мосты,
Когда взяла я два билета.
Счастливого – ни одного.
Ты кисло говоришь: «Спасибо»
И смотришь в круглое окно,
Как из аквариума рыба.

Корова
Чья – то бурая полем гуляла,
И ушла далеко – далеко.
Стебельки и полынь подбирала,
Было горьким ее молоко.
И наутро хозяйка без слова
Привязала ее под окно.
Целый день тосковала корова,
Стало горьким ее молоко.

Форштадт
За стареньким сиреневым столом
Старушки чай пьют с белым молоком.
И суетится добрая хозяйка:
«Давай еще, Настасья, наливай – ка».
Настасья сахара один кусок берет
И с ним подряд две полных чашки пьет.
Вот отражают самоварные бока,
Как держит блюдце тонкая рука,
Как темные морщины разошлись
И юное лицо глядит из меди.
Не зря Настасья к самовару метит
И каждый вечер быстро сходит вниз
На этот миг, волнующий и зыбкий –
Игру отполированных боков.
Настасья смотрит вглубь веков.
Как знать?
Не забываю чаю подливать.

Кончается жизнь
Кончается жизнь – начинается смерть.
Захотелось старушечке умереть.
В доме наскоро прибрала,
Легла на лавку и умерла.
Мужикам по стопарику поднесли,
Те обтерлись и гроб понесли.
Схоронили, зарыли, до самых небес
Виден березовый крест.
Поминали, как водится, всем селом.
Бабы поплакали немножко,
Закусили щами, горячим блинком,
Взяли на память по ложке.
Вот гуляет по сельской улице
Одинокая бабкина курица,
Да мяукает проголодавшийся кот.
Все по – старому здесь идет.

Спас
В августе яблочный Спас. Благодать!
Удивительное настроенье.
Падает яблоко, чтоб подтверждать
Закона всемирного тяготенье.
Отрывается нарумяненный плод,
Облегчается ветка за веткой.
В первый, а также в последний полёт
Уходят анис и ранетка.
Стучат по крыше и по земле
Путешественники без страха.
Часто взвизгивает во сне
Уставшая за день дворняга.
Людям тоже не спится: яблокопад
Кружит голову и морочит.
Старики не на шутку уже ворчат:
Нет покоя ни днём, ни ночью.
Переехать в панельный дом –
Окончательное решенье.
Ванна, газ, чистота кругом,
Плюс центральное отопленье.
Решили. А утром воскликнули: ах!
Сад усыпан плодами богато.
Солнце зрело на крепких боках,
Бело - розовых и полосатых.
Наварили варения в медном тазу,
Всё голодной зимой подберется.
Кто же знал, что зимой старика отнесут,
А за ним и вдова соберётся?
Разругаются дети за дом и за сад,
Проклянут, продадут, всё разрушив?
Год за годом случается яблокопад,
Спас приходит по грешную душу.

Предзимье
Предзимье холодное, время контраста,
Ждет первого снега осенняя Русь.
Стоит, как последняя белая астра
На черной земле ослепительный гусь.
Скрипят незакрытые кем – то ворота.
Ноябрьский «Кодак», последний щелчок.
В окошке, как в рамке, проявится фото:
Испуганный взгляд, челка наискосок.
А первый снежок будет робок и жалок,
Поймаю снежинку иссохшимся ртом.
Как гусь потемнел! Его дикий аналог
Уже далеко за Уральским хребтом.
А снег набирал окаянную силу.
Горели глаза, два веселых огня,
Скрывалась дорожка, где хаживал милый,
Последний любимый, любивший меня.

Пожар
Посевы дожирала саранча,
Когда пожарная заныла каланча:
Дом занялся добротный, деревянный,
Строенья тают в дыме окаянном .
Хозяину на сердце стало плохо,
Его стараются водою отливать.
Ведь догорает целая эпоха -
Не шкаф, не лавки, не кровать.
Портреты бабушек, из дуба половицы,
Старинные комоды под замком,
Как порох, вспыхивают старенькие ситцы
И, обреченный, убывает дом.
Лишь хлев отгородил густой кустарник,
Кричит живое, чувствуя угар.
У пепелища отцветал татарник,
Багровым глазом фоткая пожар.

Шкаф
Отодвинули шкаф, и открылось окно,
Хлынул свет, прогоняющий тени.
Засветился от радости пасмурный дом,
И запахло цветущей сиренью.
Наши ссоры, какая же всё ерунда,
Ямка выдвинулась на подбородке.
Неприкрытая, глупая наша вражда
Тает маслом на сковородке.
Солнце высветило, как рентген,
Задушевные, смутные тайны.
Раскололся орешек - ты стал супермен.
Я – залетевшим случайно.
Если под солнцем цветет красота,
То и шкаф у окна не помеха.
Язык развязывает пустота,
А не мудрость любимого человека.
Жить ненавидя – тяжелый грех,
На губах два прикуса от боли.
Даже самый пустой от рожденья орех
Мечтает, чтобы его раскололи.

Зимняя вишня
Ноябрь. Дождик льет, как в мае,
Конца и края не видать.
И переспелая, хмельная,
Осталась вишня зимовать.
Какое может вызвать чувство
Насквозь промокшее окно?
Давно пора солить капусту,
А на дворе теплым – тепло.
Сумела осень притвориться,
Надеть весенний сарафан.
Пора зиме поторопиться,
Раскрыть ноябрьский обман.
Но я сама ничуть не лучше,
Седая прядь, игривый взгляд,
И на свидание по лужам
Бегу, как тридцать лет назад.
Как можешь ты, Отец Всевышний,
И стыд, и разум - все отнять,
И превратить в хмельную вишню,
Что остается зимовать?

Береза
Однажды лес меня заманит,
Средь сосен пасмурных оставит,
Корой моё покроет тело,
А в руки даст платочек белый.
Позарастёт ко мне дорожка
Пахучим розовым горошком.
А в ближнем маленьком селе,
Слушок родится обо мне:
Что будто в мареве лесном
Стоит ни женщина, ни древо,
Но вечерами оголтело
Платочком машет, как флажком.
Пусть будут веники ломать,
И сучья жаркие рубить,
Весной серёжками играть,
И сладкий сок мой жадно пить.
Я буду, раны заживляя,
Смотреть, бессилья не тая,
Как милый девушек ласкает,
Бесстыдно глядя на меня.

Школа
Я в школу бегу, иль из школы иду?
Не знаю. Но помню: у всех на виду
Тетрадку в огромную белую клетку
Я гордо несу, как отличник отметку.
Сначала и я был слегка озадачен:
Примеры не вышли, а ЭТО я смог,
В тетрадке моей вместо длинной задачи
Лиловым котёнком свернулся стишок.
И шел я весёлый и важный, как взрослый,
Стучал башмаками, в витрины глядел,
Чтоб мой неприятель, большой и курносый,
Увидел. Почувствовал. Остолбенел.
Чтоб взрослая девушка в нашем саду,
От книги лицо подняла наконец – то.
Я мимо неё осторожно пройду,
Напомнив давно позабытое детство.

Новосёлы
А было так: подали грузовик,
И люди побежали на посадку.
Шофёр буквально изошел на крик,
Пытаясь толчею призвать к порядку.
Но каждый в кузов торопливо лез,
Взлетали над бортами чемоданы,
И каждому хотелось в этот рейс,
Как в первый путь без страха и обмана.
И всем забыть хотелось старый дом,
И никогда к нему не возвращаться,
А ехать на машине с ветерком,
И песни петь, и радостно прощаться.
Но кузов не резиновый, и нам,
Придётся гнать машиною другою.
Тоскливо: разделились пополам,
Как дерево, разбитое грозою.
У тех, кто ехал, тоже пыл угас:
Дорога шла бескрайними полями.
Куда мы едем? Кто заждался нас?
Поигрывает ветер ковылями.

Цикорий
(Посвящается подруге Вере)
У подруги под окном
Расплескалось море.
Здесь расцвел июньским днем
Голубой цикорий.
Вера ходит хром да хром
В гипсовой лангетке.
Лезут в кухню напролом
Голубые ветки.
Мы, подруженька, с тобой
В Айдырлю отчалим,
Где тоскует царь грибной
Тёплыми ночами.
Где под ёлками торчат
Бархатные крохи,
Наберём ведро маслят
Аж на три жарёхи.
До грибов ли мне теперь,
Мне бы в санаторий.
Через тоненькую дверь
Слушал нас цикорий.
Не к добру он цвел и цвел
С неуёмной силой,
Голубым цветком взошел
Над её могилой.
Я приду и помолчу
У твоей оградки,
Вырву с корнем, растопчу:
Гадкий, гадкий, гадкий.

Зеленая кровь
(поэма)
Звени, Домбаровка, струной
Домбры, покрытой желтым лаком.
Дом - бар! Дом - есть! И молодой
Гуляет месяц по степным оврагам.
О чём поёт двухструнная душа?
Как бешкунак сады морозит в мае
И катит в степи смертоносный шар,
Где путника коварно поджидает.
А выдался такой отличный день,
Цвела черемуха. Плюс восемнадцать.
И почки выбросила орская сирень,
И мы в дорогу стали собираться.
Отогревая мёрзлые бока,
Дышала степь прохладою и влагой,
Над нею быстро плыли облака
Великолепной белою бумагой.
Топтали степь и скиф, и савромат,
Ичиги легкие киргизкайсацкой знати.
Она опять, как тыщи лет назад,
Цветастое примеривала платье.
Я бросилась ломать весенние цветы.
Как у тюльпанов стебельки упруги!
Стонало поле, сделавшись пустым,
Цветочным соком вымазала руки.
В крови зеленой с ног до головы.
Цветы калечить было мне не жалко.
Сливаясь с яркой зеленью травы,
Я превращалась медленно в русалку.
Очаровал казахский сказ меня:
За горизонтом - синей акварелью,
Есть черные тюльпаны, что манят
Людей, блуждающих в апреле.
Букетами наполнила мешки,
И в степь - за новыми цветами,
Ищу, где черным всполохом горит
Тюльпан прекрасный, словно пламя.
Опомниться, остановить бы миг,
Количество не переходит в радость,
Уже и спутник мой слегка поник,
Со страхом наблюдая кровожадность.
Уговорила я: короткий миг живем,
Цветы сожгутся солнечной жарою,
Расквасятся под проливным дождём,
Но возродится этот прах весною.
И вновь цветы ломать и собирать,
И веселиться на степном раздолье,
Лить кровь цветочную и понимать,
Что лучший миг есть отпущенье боли.
И вдруг ветра шальные, и буран
Обрушились в сияющем апреле.
Где небо, где земля, и где тюльпан?
Всё закружилось в снежной карусели.
Домбаровка виднелась в двух шагах -
Пропала вмиг. Исчезла и дорога,
Черемуховый злился бешкунак,
Посланец ада иль предвестник бога.
Снегами сыпала, ярилась и мела,
На погребальный саван походила
Весна. И степь казахская была
Холодною февральскою могилой.
Тюльпаны почернели в тот же миг.
Но я не лучше. От мороза сжалась,
Под куртку, под косынку снег проник,
Лишь сердце теплое сражалось.
Но и его морозил ярый снег.
Спасителя просили мы с поклоном
Простить и пощадить. Слабеет человек,
Когда несет гордыню, как корону.
А замерзать в домбаровских степях,
Как пять друзей казахских по преданью,
Мы не хотели. Самый жуткий страх
Пришел на смену тихому отчаянью.
Опять взмолились. Сильная пурга,
Температуру тел коварно опуская,
Чуть – чуть ослабла. Белые снега
Хлестали степь от края и до края.
Вдруг показался слабый огонек
Мерцающей нетлеющей загадкой.
Я точно знала, кто его зажег,
То бабушкина теплилась лампадка
Там, в оренбургском домике моем,
В крови зеленой с ног до головы.
Цветы калечить было мне не жалко.
Сливаясь с яркой зеленью травы,
Я превращалась медленно в русалку.
Очаровал казахский сказ меня:
За горизонтом - синей акварелью,
Есть черные тюльпаны, что манят
Людей, блуждающих в апреле.
Букетами наполнила мешки,
И в степь - за новыми цветами,
Ищу, где черным всполохом горит
Тюльпан прекрасный, словно пламя.
Опомниться, остановить бы миг,
Количество не переходит в радость,
Уже и спутник мой слегка поник,
Со страхом наблюдая кровожадность.
Уговорила я: короткий миг живем,
Цветы сожгутся солнечной жарою,
Расквасятся под проливным дождём,
Но возродится этот прах весною.
И вновь цветы ломать и собирать,
И веселиться на степном раздолье,
Лить кровь цветочную и понимать,
Что лучший миг есть отпущенье боли.
И вдруг ветра шальные, и буран
Обрушились в сияющем апреле.
Где небо, где земля, и где тюльпан?
Всё закружилось в снежной карусели.
Домбаровка виднелась в двух шагах -
Пропала вмиг. Исчезла и дорога,
Черемуховый злился бешкунак,
Посланец ада иль предвестник бога.
Снегами сыпала, ярилась и мела,
На погребальный саван походила
Весна. И степь казахская была
Холодною февральскою могилой.
Тюльпаны почернели в тот же миг.
Но я не лучше. От мороза сжалась,
Под куртку, под косынку снег проник,
Лишь сердце теплое сражалось.
Но и его морозил ярый снег.
Спасителя просили мы с поклоном
Простить и пощадить. Слабеет человек,
Когда несет гордыню, как корону.
А замерзать в домбаровских степях,
Как пять друзей казахских по преданью,
Мы не хотели. Самый жуткий страх
Пришел на смену тихому отчаянью.
Опять взмолились. Сильная пурга,
Температуру тел коварно опуская,
Чуть – чуть ослабла. Белые снега
Хлестали степь от края и до края.
Вдруг показался слабый огонек
Мерцающей нетлеющей загадкой.
Я точно знала, кто его зажег,
То бабушкина теплилась лампадка
Там, в оренбургском домике моем,

Роза
(поэма)
В деревне Фросю прозвали Розой,
За румянец на нежных щеках.
Заплетет две толстенные косы,
Голубые сережки в ушах.
Эх, красавица—синие очи.
Заглядится еще молодой,
Хотя восемь сынков и дочек
Подрастали веселой гурьбой.
Но беда—кровожадная птица,
Притаилась за левым плечом.
Двери настежь—она стучится
И непрошеной входит в дом.
Умер муж, как сгорела свечка,
Схоронила и замерла.
Все сидит у остывшей печки,
Все никак не идут дела.
И как будто уснула Роза,
Слезы горькие щеки жгли,
Уходили уже морозы,
И подснежники расцвели.
А корова мычит некормлена,
А весна—задышал чернозем.
У кого нынче жизнь устроена,
У кого счастья полный дом.
Поднималась тихонько Роза,
Шла к корове и в огород.
Сколько ж лить бесполезные слезы,
Дел весною невпроворот.
И семья обходилась как—то,
Нет картошки—жевала жмых,
Но горюнилась Роза часто:
Подниму ли одна восьмерых.
Мысль запала ей не на шутку:
Отдать бы двоих в детдом,
Близнецов—Сашка и Ванютку—
Легче будет уже всемером.
Посадила в тележку маленьких,
Прихватила лепешек, воды,
Покатили. А от завалинки
В город двадцать четыре версты.
Идет по опушкам и склонам,
Берегами над быстрой рекой.
Расступается лес зеленый
Перед Розой и малышней.
Вдруг распятие при дороге—
Светлый лик и нестрогий взгляд.
Села Роза, устали ноги,
Да и руки гудом гудят.
На распятие Роза молится,
Низко кланяясь головой:
Ты прости меня, Богородица,
За греховный поступок мой.
Тут подул ветерок приятный,
Колокольчиками заиграв,
И повеяли ароматы
Богородских пахучих трав.
Видит Роза: цветет повилика,
Вылез свеженький боровичок.
Наливается земляника,
Солнцу выставила бочок.
В речке быстрой играет окунь,
В небе жаворонок поет.
Кто—то сильный и светлоокий
Всему сущему жизнь дает.
В январе замерзают елки,
Степь пуста, перелесок гол
Но волчонка голодные волки
Не бросают на произвол.
И зверье выживает чудом,
Хоть не пашет, не сеет, не жнет.
Будет бегать, летать. Покуда
Кто—то силы ему дает.
Мир устроен не так уж плохо,
Верь в хорошее, не горюй.
Иногда заменяет картоху
Мамин ласковый поцелуй.
Очень мал муравей. А тоже
Своему муравьишке рад.
Роза будто очнулась: «Боже!»
Рядом маленькие кричат.
Успокойтесь, мальчишки-крошки,
Никогда я не оставлю вас.
Есть корова, цветет картошка,
Будет рыба, грибы, и квас.
И не будет - останемся живы,
Соберем дар лесов и полей.
Наварю щей густых из крапивы,
Из боярышника –киселей.
Там, где шестеро, там и восемь
Вырастут как - нибудь.
Так рассуждала Роза.
Пускаясь в обратный путь.
Шла и цвела от счастья,
Не зная, что с нею Бог,
Что нет никакого распятья,
Там, у развилки дорог,
Что медленно в небе тает
Светлый лик под венцом.
Что дядькой мне будет Ваня,
А Сашка – моим отцом.

Сирень
Сирень околдовала Чкалов,
Замкнув в цветущее кольцо.
Она плескалась вдоль кварталов,
В железных вёдрах продавцов,
Дрожала в глиняных кувшинах
Лиловой дымкой над столом.
В моих ли локонах недлинных
Цвела весёлым огоньком.
Май засиял на белых стенах,
Любовь дремала до поры,
Лиловых глаз моих оттенок
Был от сиреневой игры.
Влюбились мы весной, не летом,
Ты целовал глаза мои.
Сирень бросалась фиолетом
На наши глупости любви.
Остановить тот майский день,
Увы, не в нашей было власти.
Бледнела юная сирень,
Пять лепестков, почти что счастье.
Своей холодностью горды,
Прощались, весело танцуя,
С сиренью – я, с сиренью – ты,
Цветочный привкус поцелуя.
Завились локоны в кольцо,
Теперь я заплетаю косы.
В железных вёдрах продавцов
Стоят бесчувственные розы.

Пролетарская поэма
На Пролетарской высохли ромашки,
Не пощадила жгучая жара.
Несет по улице весёлая бердяшка
На коромысле полных два ведра.
Кричит она: «Вот дули, дули!,дули!
Попробуйте моих отменных груш»
И мы быстрее самой быстрой пули
Бежим по зеркалам прохладных луж
За грушами в блестящих вёдрах.
На каждой – солнце жёлтое горит
Наверное, забросил фрукт на Бёрды
Какой – нибудь нечаянный транзит,
Ах, груша чудная, неведомая нами,
Мы никогда не видели такой,
На Пролетарской клёны с тополями
Пропахли ею, нежно – золотой.
Мы к бабушке, захлёбываясь: « Груши!
Так вкусно, сок течет с боков».
Нас бабушка намеренно не слушает,
До пенсии, ребята, далеко.
Как мы дрались за маленькую грушу,
Как пили сок, победою горды,
Тогда в степном и пыльном Оренбуржье
Сажали яблонь первые сады.
Но Новостройка бедная не хочет,
Бежать на этот грушевый базар.
Бердяшка с нами от души хохочет:
Не по деньгам, наверное, товар.
Уехала, и потускнели краски.
Легко ль забыться пригоршней конфет,
И слушать, как на кленах зреют сказки,
В чадящих керогазах – гул ракет?

Варенье
Сияет ярко медный таз,
Варенье тётка варит,
И мы кричим, в который раз,
«Нам пенок, тётка Варя».
Ах, земляничный аромат,
Ах, тётка с ног сбивается,
Прозрачных банок чистый ряд
Вареньем наполняется.
Потом, в разгар холодных вьюг,
Усевшись на колени,
Мы, ровно в восемь тонких рук,
Потянемся к варенью.
Как чай грузинский золотой
Хорош с вареньем русским.
Мы ставим блюдце на ладонь
И пьем по – оренбургски.

Художник
Оренбургский художник, чудак с бородой,
Утверждал, что нашел в оренбургском апреле
Что – то нежное от голубой акварели,
Отчего потерял свой душевный покой.
Он бродил по бульварам, он за рощей бывал,
Приносил запах снега в больших рукавицах.
Щек его молодых развесёлый пожар
Отражался на наших чахоточных лицах.
Наконец, предложил показать акварели,
Мы пришли, погалдели: и это – апрель?
Пили чай и пирожные вкусные ели,
Но все чаще смотрели на дверь.
А потом забывать мы художника стали,
Отреклись от волшебных, непонятых чар.
Но зачем – то за рощей уже побывали.
А вчера выходили на мокрый бульвар.

Кардиология
Октябрь. Скоро травы поникнут,
Засохнет в саду георгин,
А солнце запрячется в тыкву,
Пронзив привозной апельсин.
Появятся мысли о Боге,
Что дал красоту и забрал,
И весь полусмысл аналогий
Поместится в винный бокал.
Осенний таинственный воздух
Напомнит, как жизнь коротка,
Что даже столетние звезды
Не могут светиться века.
Все чаще друзей провожаю
Туда, где ни бед, ни обид.
Иголочка сердце пронзает,
Укол этот ночью болит.
Да если б один! Их десятки.
Сердечко колючим ежом,
Царапая ребра, как в прятки
Играет с последним врачом.
Кто клялся любовью намедни,
Кто тихо меня обожал,
Сгорел георгином последним,
Слетела листочком душа.
Девятый день. Помнится смутно,
Как жизнь превратилась в смерть.
Друзья забываются трудно,
Спасёт ли рабочая круговерть?
Останется горе в глазницах,
Чтоб снился то рай, то ад.
Не зря в местечковых больницах
Ночами больные не спят.
Коварно сердечное свойство
Останавливаться в ночи.
«Сердечникам» не до геройства:
Инъекции в вену, врачи.
Ужасно солнцу и утру рада
Как будто в осень ворвался март,
Уснёт, настрадавшись, палата,
Затихнет до ночи инфаркт.
И снятся мне ландыши мая,
Колокольцев фарфоровый вид.
Они отцветали стремительно, зная,
Что их лето не пощадит.
За что им такое горе –
Июньский солнечный эшафот.
Взять хоть розу. Всегда в фаворе,
До заморозков цветет.
Завянет, так жизнь повидала,
Смиренно войдет в закат.
Плещутся воды Урала,
Холодный гремит перекат.
Прозрачно, туманно виденье
Плывет над цветами, меня.
Ты даже в больном сновиденье
Не можешь оставить меня.
Ловлю. Таешь дымкою нежной.
А я прижаться к тебе хочу.
Но в ландышах белоснежных
За призраком зря лечу.
Что шепчешь? Слова какие?
Не могу ничего разобрать.
Гудят и гудят ветерки степные.
Проснулась. Больница. Кровать.
Октябрь. От майского дива
Страдаю и нежно грущу.
Иголка в вену вошла некрасиво.
Дай - ка волосы распущу.

Воробей
Смотреть без радости, конечно, не могу,
Как воробей купается в снегу.
Он зимую долгую, быть может, еле выжил,
На оренбургской, темно – серой крыше
Почуял первым запахи весны.
Душа его поет, от счастья в небо рвется,
Из горла песнь примерзшая несется,
Приветствуя рожденье новизны.
Он оглушен. И в трепетном тепле
Понять не может на подсохшей крыше,
Что так бывает часто в феврале,
Что ртуть в термометре все ниже, ниже.

Золотые шары
Пройдешься по улице длинной,
Заглянешь в чужие дворы,
Где в клумбах запущено – пыльных
Растут золотые шары.
Нечаянно звякнут копейки
В карманчиках узких джинсов,
Когда прикорнешь на скамейке
Меж двух незнакомых домов.
Испуганно выйдет к воротам,
Хозяйка, собаку спустив:
Да кто тут свистит беззаботно?
Какой – то стареющий тип.
Конечно, ее растревожит
Тяжелая сила руки,
Прическа короткая - ежик,
Нечищенные башмаки.
Без лишних уйдет разговоров
И вынесет хлеба кусок,
Да блюдо своих помидоров:
Бери, угощайся, сынок.
На жалость Россия богата,
Разделит и радость, и боль.
На красную мякоть томата
Просыпалась белая соль.
Хозяйка косынку поправит,
Рука на ветру задрожит.
В тиши оренбургских окраин
Цветут золотые шары.